0_щ

посв. о.

рожица пепла.
когда-то зачеркнул себя —
сквозь дышлый воздух
всегда эта лента.
кости мокнут, но нету

теперь бывает: материя надоела;
вещи смотрят
несуществующей стороной,
и только она оказывается верной

ты первый, разрубленный на две части,
как все мурены здешних мест;
острый носок, начерно
забитая пора, вабисий —
вытяни это: другой я крестец

бьётся в окно огонь,
снился некро-романс,
титан не забирает боль:
закроем её провенанс

апрель 2026

Текст Яты Летаевой при первом прочтении вызывает неявную ассоциацию с «Пасхой над портом» Андрея Таврова. Действительно, мы имеем дело с деконструкцией и реконструкцией устойчивого сюжета: сравним «залив мерцает истошным светом, /
и бровь под яхтой колеблет, при этом /
поднимаясь, — её одну» Таврова и «взаправду по стрелке корабль /
облачился водой» Летаевой, «Ибо в этом месте и в этой ночи /
мы опять не увидим Того, Чьи /
глаза, закрывшись, прибавили в свете» и «убывает слеза-Икар, из шприца —
разряжено». Икар из земного человека, приблизившегося к солнцу и погибшего, превращается в некий живой символ, переходит из одного агрегатного состояния в другое: из твердого тела в слезу. При этом мы имеем перед собой само тело как объект: «обретается тело, /
дрожащее на каждом участке, оно / возникает из воды». Физиологические метафоры можно разделить на несколько групп: а) связанные с человеческими жидкостями (слизь, слеза); б) связанные с органами и частями тела (бедро, голова, склеры); в) связанные с медицинским вмешательством (шприц, укол). Каждая из групп метафор работает на обозначение отсутствия, утраты, неустойчивости положения объектов в пространстве текста. Выплеск боли равноценен её залечиванию, укол существует в этом стихотворении в качестве двоякого тропа, обращённого в две стороны. Равноценны становятся в своём убывании дебаркадер и слеза, слеза, серп и Икар. Вместо вздумавшего достичь недосягаемого солнца Икар становится верным ребёнком Луны, холодного камня, всё равно способного его убить. Этот мир смертен, и, что важнее, он неизбежно смертен. Попытки возвратить его к жизни не увенчаются успехом. Пространство текста холодно и чуждо. Единственное, что способно на со-участие — слизь. Никто из имплицитно присутствующих здесь героев не способен произвести на свет ничего, «кроме исключения».

#комментарий_Евгении_Либерман

благодарю Женю за рецензию! ^^
нравится это ощущение в теле — зеркальной прозрачности одого из его слоёв

болят разрывы лет⇔ной ткани
дрожат контуры как от зноя
крест в груди вертясь ржавеет

я смеюсь над варинтами смерти
столько нежности чтобы выстрелить
во все виски соски пальцы

кошка вгнила в грудь — реликварий для мёртвых зверей
бабочка с колбасными крыльями лилия-вермишель
перестала врезаться в столбы начала ушибать руки
снова бросила в пиано лопату
залакированная мадонна-смертница
змея на всех её ключах от всех дверей

дух ходит как во сне
дух ходит во сне
в любом сне про который можно сказать
«твой»

2025

расскажите о нас, о таком рассвете,
который прорубает свечи в груди,
о том, как перестаём различать, что трогаем: субстанцию неба или доспех,
как кожа являет себя гаснущей жемчужиной
моря, принадлежащего рыбе азарта, ломавшей кости,
как любовь позволяет гнили медленное движение
и немеет свет её, ощупанный наотмашь,
и что you’re something else,
так же и о том, что мама большая папа оказывается небезгранична;
лучше всего — как ебучая шпага взгляда или вечная ель

кое-что в самое нутро рассыпалось.
и как теперь распялить фотоснимки кожи
без пятнен рассвета, без пятен любви —
она лишена беспамятства как свойства:
в ней так называемое вещество мечтает —
но бляшка-яблоко — и сдавшийся полоскает свои коррозийные органы,
ищет продырявленное вещество

что остаётся им на пару,
мальчик, бесконечный fever dream?
господь, организовавший для нас фестиваль интоксикации подарками,
сплошной травматизм на воде и в воздухе адорации,
тотальное разрушение световых связей,
гибельный звон старых имён,
трупная материя уже у белков глаз —
но не хочется сидеть к земле неделями —
какое-то пламя, обратное вычленению костей

нужен урок анатомии.
шпага взгляда падает в нутро —
через это горло, где ринг рыбы-анатомии, где мечется
— может быть, с удовольствием —
ангелы полиции и инспекторов поймали
воздух адорации и муравья в нём,
вернули траве момент какой-то твёрдости, и рот лёг в больницу;
фрагменты речи влюблённого
пытались нашить на эполеты
— шпага ломается о здоровье сердца —
из органов внутренних дел глядят черты внешности,
шпиль-кошка ест малину, нашитую на эполеты.
я не могу перейти порог «стоп-маркета» — перепрыгивания —
тело в рассудке, дух вступил в сновидение, минуя выжженное поле и золотые краны.
урок анатомии — лучшее для монет, вылетающих из кармана

Сегодня в «Ленте» подборка стихотворений Яты Летаевой «besti(e)ary». Игры с расщепленным сознанием, местами шизофазическое говорение, работают как надстройки на метаироничном уровне. Поэтесса ставит цель «чувствовать время», а именно — вещать из расщелины, из разрыва, из средоточия новых начал.

лунный сын

убывает дебаркадер — серп-слеза качается,
старому небу поставили укол, как боль.
они пристальны за бортом корабля.
не мыслитель; стеклянный глаз циклопа продырявил голову — склеры повсюду.
мне говорили: познакомься с пиратами,
с цыганами; будто Икар:
берут чужое; и что отдают назад, кроме исключения?
дебаркадер из стекла, где обретается тело,
дрожащее на каждом участке, оно возникает из воды будто, из детских книг.
убывает слеза-Икар, из шприца —
разряжено.
участливо моргает слизь на бедре; перепонки.
взаправду по стрелке корабль
облачился водой.

Прочитать подборку полностью можно по ссылке.

Настасья Серебряная (Пассажир Сердца)


Терцины полёта

красиво и терпко — ведь долго — молчать
там медленно верно бурчишь и буришь
отчаянно мерно смотря я ищу в кармане-себя частицы-кричать

какого огня

в глазах темно иди пиняй стену
да ведь из памяти никак не выйдет полурай
я двигаюсь в масле намазав на лапу измену

теперь и рука не моя

быть может быть в тебя вселился таракан
он вышел сам себя и корчевал
быть может быть я бросил голову в капкан

к столу бы кто позвал

мне написал любимый ангел блёрб на смерть
оставил в изголовии письмо: такие души отправляются пешком в депо
он кинул это на уста он не хотел конверт

вассал вассала на подушке фейерверк изобразил

я написал в ответ улыбке света твои последние слова:
моя невеста крест и доложна собака небу
и я собаке роза под наркозом а тебе — обугленная кровь трава

устала сирота и умерла и тлели на окошке двадцать два огня она упала и летела вверх немного вниз как стая бесполезных птиц летела и люби её дома летела и люби её война летела и люби её печаль летела где-то рядом расцвело в очах летела тихо у кого-то в заперти и у кого-то в пятках от зари летела в губы нежно будто при нуле температур летела рассыпалась на дома она летела так же всё война летела вниз и улыбался бог летела мимо и не в тот чертог смеялось розовело небо кто не смог

Герасим Хасири

мой мозг промывают девчонки-ранетки
тату на их зрачках больше чем должно быть
по волокнам промывают нитки;
я принимаю эту сплетённость

эта земля взрастила в том числе и нарцисы
до угла по стене там не пусто
уже и обои налипли

представь; вишня зацвела кошачьими глазами
теперь плачут; воля нарциссов новая диктатура

осень уже подвесила всех желающих за позвоночник;
не забыла и тех кто кричал от стыда — тишина не была отличима — твой отчим

я удав себя вот не смотрят девчонки-ранетки
во мне пуль как зубов у ребёнка неистовый зверь
и роятся бессонницей в той же мошонке почти табуретки
и как слёзы гулять по саду прыгают — ранним утром

мусоропрóводы румяных яблок
рука нащупывает свою спину;
им мало мало мало меня в чистом виде;
да я почти в каждом атоме — клетки дышат

глядите, вышел материал о мусорной выставке! рассказываю, что вообще это было и как мы это делали. в канале ММИ ещё фоточки!

в «Поэтике» вышло «представление» шалашной книги Тамары Жуковой «суббота-2»: авторка ответила мне на самые животрепещущие нас обоих вопросы, поэты прочитали книжку и поделились своими впечатлениями, ну и, конечно, в материале можно обрести некоторые тексты из книги

…там-то и была последняя свадьба: Нежность и Жестокость преломили хлеб, макнули друг друга в молоко, облизали уши; ведь бархатная безотцовщина в эфире — наш господин.

вместо мышц у Большой Фигуры скотч; мы не спим ночами — наша кровь — скотч. у нас родились бабочки, и мы их потеряли, нашли потом, что наш общий огромный глаз-обсерваторию застили их крылья. язык поблёскивает; им с высоты видно, что кости наши изнемогли и дико просятся в холодные слои, что все мы одной семьи, видом только различны. мы любим наших бабочек и показываем им зеркала, полные пороха — и они хохочут, потому что щекотно. мы удивляемся, что до сих пор возможна работа таких трудных механизмов, как память или смех.

все мы проклинаем Выносливость, подозревая её в том, что она наша настоящая мать. и тут же вопрос отца встаёт на дыбы. мы листали книгу рода, каждый по очереди в порядке возрастания слёз и поняли, что и этой материи коснулось Бесчестье; мы вычеркнули имена Трёх Матерей: Каталепсии, Эхолалии, Мутизмы, ибо наш господин несменяемый — Делирий Фтор не совместим ни с одной.

госпожа Скорбь сказала любовнику: утром я лежала в больнице и только там мне показались чудесными все вопросы, там безделие несло покой, равный молитве. солнце поджигает деревья, горит и правит слабая царица — Интервала Первая, Третья и далее: Вторую всегда на завтрак пьём, вместо закваски. я рассказала это тебе, как секрет, как фотографию, что от большой любви, и несу Заразу. не путай нас с Нихилой! в руках юный цветок корчится, себя не знающий, грезит переходом в слизь; несу любоваться, украшать бисером.

но и ничего чистого в этом мире; схема просверлила красивую в началах голову, Нежность и Жестокость уже задушили друг друга руками, но в перчатках — за что и будут прокляты слабым настойчивым сиянием.
…

долгожданное открытие «Волн» случилось! в журнале есть и моя подборка

по чреву демона рассыпалась гора,
удары стали мельницей для ветра —
и всё непрочное схватилось крепче
касанием на радужке и в точку —
как на булавке, повисит над бездной.
привычная игра — беседа полуночи:
возможна кость-бросок, а значит есть и пища.

яйцо-стрела летит и шепчет:
найди созвездье Рафаила, повисни бельевой верёвкой — да,
в копях гончих Гамлет-группа себя клонирует сама;
милый, ты в кошачьем бездонном стеклярусе амфитеатра, как в копиях сияешь:
в помидоре щербит разминка ужаса
между свербит и зиждется, стоит сквозными оборками Ахамот и золотым семенем манихейства, между пазухой и волосом, вдыхает дырявой Плеромой и речью Аризаля:
было приложено усилие, а теперь связки склоняются к недвижности —
точное попадание.

в шероховатой тишине воскрес
штырь ночи:
всё шло к тому — и новый страшный бог родился,
а тот, кем улыбался, косо отлипая —
вот-вот сожрёт свои поношенные веки.

сквозь ухо прошёл караван –
коня позвонок задет;
теперь западает: видно без труда – её
здесь нет, и поцелует
табор поднимается к Солнцам, солнцем
врасплох задет.
кипит и догорает темнота,
она своя совсем.

ах, обожжённый её рот
пытается разгрызть стекла лимон-фонтан, но лижет
лошадку небо обронила – как печать размашиста;
оттиск принял землю; мы с тобой
остались, камешки в траве, их длинный
вой;
а ногу в ветре позабыли, а простой – запой